Мнение

«У меня с детства вырастало любопытство к природным вещам, я любил смотреть подолгу на камни, в их зернистые глуби, смоченные водой. Яркая глина, кирпичи, свежий тес, все эти вещи, точно источавшие цветное маревко — они подстерегали меня, слепо следили, безголосо передавали какие-то сведения. Разговор их был свеж и глуп, и звонок, как у детей, я любил его подслушивать…»

«Хочу, чтобы в нашу литературу ворвалась гурьба молодых гениальных поэтов и прозаиков, как это случилось в период благословенного Серебряного века. А новый век литературного ренессанса пусть будущие литературоведы назовут Платиновым…»

Анна Ахматова и Марина Цветаева в Старках под Коломной

«Я написал и опубликовал это стихотворение в середине 80-х годов прошлого века, размышляя о русском национальном характере — мятущемся, противоречивом, легко переходящем от ненависти к любви и наоборот, и в то же время чувствительном и милосердном… Эти размышления не были для меня трудны — я просто вглядывался в себя, в глубины собственной души, а потом переносил на бумагу то, что чувствовал. И строки мои были вполне искренними…»

«Впечатления мои собственные о Пушкине сложились позже. Когда жизнь начала ставить меня перед проблемами выбора или компромисса; когда нужно было самому разбираться в этом. Что истинно и что ложно в жизни и в искусстве. И я думал: как должны поступать в таком случае те, кто остается в любое время самим собой?..»

«Блёстки философии жизни, с грозными нотами предостережения, библейские истины, пропущенные сквозь сострадательное сердце поэта, щедро рассыпаны на страницах книги; они выступают то как выводы из сугубо будничной ситуации, то как итог раздумий о вечных материях и лирических медитаций — с лёгким флёром проповедничества и учительства, которое объясняется желанием напрямую, как можно непосредственнее и скорее донести до читателя заветное и доверительное…»

«Герои русской литературы не желают в инодуховных условиях “крепостной зависимости у Европы” (Достоевский) превращаться в ретортного (“повернутого”) человека-личину, жить в “хрустальном дворце” или снимать с себя “страшное бремя” божественного дара свободы ради хлебов или “успокоения совести” и “сокращения страданий”. Обретая свое на основе вечного и всемирного, они возвращаются — через “горнило сомнений”, обогащенные опытом борьбы за самостоянье — к “жить, чтоб мыслить и страдать” в благодатной (но далеко не всегда приятной, с эвдемонической точки зрения) православной атмосфере национального бытия…»