История

Здание Баптистерия хранит в себе много секретов. Один из них находится в основании здания, которое выходит на улицу Рома. Если подойти поближе, то над нижним цоколем можно разглядеть пластину барельефа с изображением битвы всадников. Этот фрагмент античного римского саркофага первые строители положили в основание храма, благодаря его идеальной прямоугольной форме, а также в память о прекрасных римских образцах.

И если раньше музыканты относились скептически к его успехам и открыто смеялись, глядя на его не сходящую с лица безумную улыбку (независимо от исполняемой им музыки), то сейчас я уже с изумлением узнаю, что его взахлёб хвалят музыканты! То есть, профессионалы, которые должны вроде бы отличать Мону Лизу от карикатуры на неё.

Он безумно ревновал меня ко всем детям, даже к моему взрослому сыну. И если я дотрагивалась до другого ребенка или ласково разговаривала с ним, то быстро и метко наносил удар исподтишка, как бы утверждая, что моя любовь принадлежит только ему. Отец Тоши — поэт Евтушенко — часто шутил: Лариса, у Вас никогда не было и не будет столь верного и любящего поклонника, как Тоша.

В эволюции Homo обычно находят несколько периодов, разделённых бифуркационными стадиями. Представления об их числе сильно расходятся. Ряд учёных находит, что их было шесть. Такое деление, конечно, условно. Но это не принципиально. Важно, что бифуркационные стадии в истории человечества были и играли важную роль.

В Ленинграде 70-х годов все интеллектуально развитые люди что-то коллекционировали: от театральных программок до экслибрисов. Да и не только в Ленинграде; в аспирантуре я познакомился с одним профессором-математиком (кажется, датчанином) который рассказывал, что весь чердак своего дома занял железной дорогой с колеей 16 мм.

После ухода усатого идола дышать в стране стало легче, но это не значило, что исчезла нависшая над ней тень от крыльев всевидящего стервятника, с когтями на Лубянской площади. Пропал Берия, но остались у власти другие сталинские мастера заплечных дел. Строительство мифического коммунизма продолжалось, а оно невозможно без тотальной лжи и насилия.

Батшев: общественник, да и только. А может, и комиссар. А может, чекист? В кожаночке. Румяный. Глаза — маслянистые. Стишки — все подряд — хреновые. Ну хоть бы строчка нормальная попалась. Так, трескотня. Зато — в любую секунду готов их читать — везде.

Рассматривая на закате старые кости Нотр-Дам, мне так никогда и не удалось увидеть то, что однажды увидел Виктор Гюго: птицу, собирающуюся взлететь. Нотр-Дам, на который, если действительно смотреть на закате, нужно смотреть с тыла, с моста Архиепископства, похож на музей ихтиологии, на обглоданную веками чудовищную горбатую рыбу. Да и место под стать: рукава пресной Сены, запах мутной рыжей воды, к которому примешиваются запахи с пришвартованных к Левому берегу кафе-ресторанов: корицы, свежевзбитого масла и тягучего горячего шоколада (то бишь, как у Пастернака: в зеркале – чашка какао…)

Израиль благословляет луну каждый месяц, в то время как солнце раз в 28 лет. Это соотношение ясно показывает, в какой мере луна важнее для еврейского сознания и для еврейской жизни, нежели солнце.

В архивных документах из синагог, как правило, запись об отчествах и девичьих фамилий женщин можно найти в свидетельствах о браке, но далеко не во всех архивах они сохранились. Чаще можно найти записи о рождении детей, где записывали фамилию и имя отца, отчество — не всегда, а мать новорожденного указывалась чаще всего только по имени. В результате, отследить женскую линию предков намного сложней, чем мужскую.

Версия, озвученная на сайте еврейских фамилий, такова: «Тарадай» — славянское слово, означающее «болтливая старуха». Однако, это фактически замаскированная форма «Torah Dat» («Закон Торы»). Мне это напоминает шутливую версию моих друзей Городецких: «Фамилия Тарадай происхождения или религиозного — «Тору дай», или торгово-купеческого — «Тару дай».

Случай, якобы имевший место в Кужах, едва ли не был одним из поводов к принятию вслед за тем столь исключительной меры, как поголовное — не исключая раненых в настоящую войну солдат и семей, сражающихся в действующей армии, — выселение евреев из большей части Ковенской губернии.

Самый короткий путь между домом и набережной проходил насквозь через здание филологического факультета. На филфаке в конце пятидесятых годов шла бурная жизнь. Здесь учился Довлатов, сюда захаживал Бродский. Может быть, я проходил мимо них, возвращаясь домой.

У нас идёт премьера «Чудо ребе». Я играю местечкового сумасшедшего Володьку. После первого действия, аплодируя, некоторые кричат из зала: «Жаботинский!» Я кланяюсь… Вдруг слышу вопрос: «Сколько контрамарок Вы сегодня раздали, Жабка?..» Только сейчас я узнаю, что некоторые мои «коллеги» прибегают к таким средствам ради успеха…

Среди тех, кто своим талантом и трудом «обновляли еврейство», был и великолепный писатель, «дедушка» новой, современной еврейской литературы, почти неизвестный по своему еврейскому имени ― Шолом Яаков Бройде, да и по паспортным данным, где он был записан как Соломон Моисеевич Абрамович. Он вошёл в историю как Менделе Мойхер-Сфорим (так звали одного из его героев), или Менделе-Книгоноша.