Воспоминания

В 90-е годы Б. очень переживал по поводу произошедших общественно-политических изменений в стране, определенной деградации российской науки, всеобщего обнищания. Так или иначе, это глубокое чувство привело к написанию ряда интересных, но, может быть, спорных текстов по общественно-политической и религиозно-философской тематике (название одного из них — «Квантовая физика как новый взгляд на вечные загадки бытия»).

Было очевидно, что Натэла, дама взрывная и чрезвычайно активная и решительная, быстро начнет действовать, и даже было очевидно, в каком именно направлении она будет действовать, ведь у Котика было одно по-настоящему уязвимое место — грандиозная , уникальная, великая его библиотека.

Мне всегда казалось забавным, что в массовом сознании многочисленные крылатые фразы из романов Ильфа и Петрова воспринимаются одинаково (как бы на равных правах), неважно, исходят они от автора-рассказчика или от Остапа Бендера.

Признаю, однако, с горечью и грустью, что использование читалки нарушает интимные связи человека с литературой, поскольку книга — это нечто существенно большее, чем просто текст или даже иллюстрированный текст. Взятый с полки томик пробуждает целую вереницу контекстных, так сказать, воспоминаний.

Уже само название «лагерь смерти» есть заклинание, произносить которое опасно. Даже в своем кругу мы говорим «второй лагерь» или «там, на той стороне». И все-таки мало-помалу, как вода крошечными каплями просачивается через сколь угодно прочную плотину, к нам, в «первый лагерь», проникали отдельные сведения, и со временем я узнавал все больше.

Поколение детей, к которому принадлежала мама, вырастало в атмосфере тревоги и ужаса, они переживали, реальный, а не воображаемый (как бывает иногда в детстве) страх за свою жизнь и за жизнь близких, но все же они были детьми, и эти взрослые переживания мирно уживались с совершенно детскими страданиями и радостями.

Рецепт, предлагаемый Броудом, а именно: слияние культур с дальнейшим поглощением их единственной культурой — русской, стал постоянным приёмом в политике ассимиляции, проводимой сначала Империей, а после — Советским Союзом.

В эшелоне. Гороховецкие лагеря. В учебном батальоне. Поездка в Москву. Новое положение. Прачка в офицерском звании. Софуля возвращается в Москву. Новый 1944 год. Меня переводят в Москву. Война окончена. День победы.

А потом Елена Арефьевна исчезла. Говорили, что кто-то из переростков ей напомнил: «Вот ругаешься, а сама при немцах портрет Гитлера вешала!». Пришлось из школы уйти.

Углубляясь в английскую и европейскую поэзии, подходя также к пониманию христианства: чтобы работать над темой о религиозным христианском поэте, мне необходимо было узнать основы христианства и понять его отличие от иудаизма, я подходил все больше и больше к пониманию глубины, величия, дух захватывающей силы иудаизма.

«Вспомнить многое могу из жизни прошлой. / Были мрачные и светлые деньки / В жизни прошлой, сорняком давно поросшей, / И в стихи мои пролезли сорняки. / И полоть-уничтожать их слишком поздно, / Но я всё-таки пытаюсь иногда, — / И стихи мои отсвечивают прозой, / И легко в них можно время угадать…»

«Осень лада насулила, / Под дождём хожу, дышу, / Отбоялась, отспешила / И сегодня не спешу. / Будто шаг в обличье новом / Замедляю до креста. / Я всё та же, с добрым словом, / И впервые без зонта…»

«Свалился дуб. Распалось королевство. / Закисла явь: не греет, не цветёт. / Доели детки пыльное наследство, / Сглодали, обсосали переплёт. / Гуляй пурга, стучите льдинки в доски, / Накрой сугробом, белой пеленой / Следы всех тех, кто здесь оставил кости, / В компании с обувкой жестяной…»

«Земля погружена в тяжелый сон, / Тревожна ночь и непроглядна темень. / И снова тесный храм заполнен теми, / Кто верует, что свет — не побежден…»; «Откуда эта музыка? Зачем? / Чьи слезы сердцем леса овладели? / О чем молчат нахохленные ели? / В чем виновата ночь и перед кем?..»; «Сквозь завыванье вьюги — плач волчонка, / Нечеткий очерк дымчатой луны, / И не видны деревья за опушкой, / И в кружке чай на угольках кипит...»; «Есть области таинственного зренья, / Куда не проникает гордый взгляд. / Не встретишь там ни смерти, ни забвенья, / Там смыслы, освещая всё, горят…»

«Тяжела ли России свобода? Готова ли моя страна жить по закону, а не по совести? Тысячи сытых рыл, выглядывая из расшитых мундиров, уставились на мою родину — полуголодную, полупьяную, одетую в чужое тряпье. И наседают на нее, вопрошают: готова ли? осознала ли? и качают около ее носа пухлыми пальцами: ты не дури давай, не буянь, берись за ум!.. А она понуро молчит. Ни совесть, ни рассудок она не пропила — и ясно видит, за чей счет жируют обладатели красивых мундиров и их штатские начальнички-правоведы. Но что им докажешь, нехристям? И в зону она возвращаться тоже не хочет…»