Рассказ

...Я посмотрела на картины – он их из дома вынес и у костра кучей сложил. Гляжу – Гефсиманский сад нарисован: вроде, всё правильно, оливы, храм, народу толпа, а каждый винтовку со штыком или автомат держит. Все как один в форме: кто в военной, но больше в милицейской, а Иуда сбоку, в тени. Пиджак на нём малиновый и галстук цветастый. А на толстой оливе справа – табличка: «Парк культуры и отдыха имени Горького».

...Он еще пуще забеспокоился, когда вычитал в газете, что в областном центре прямо с могилы украли бюст героя-летчика. Тот погиб в небе над Западной Украиной, но полвека спустя недобитым «самостийщикам» и их потомству героический прах перестал давать спокойно спать, начались тут на память летчика всякие недобрые поползновения. К счастью, земляки не растерялись: привезли и с должными почестями перезахоронили Героя в родной земле. И буквально через пару дней тоже ведь, наверное, земляки уперли бюст. Цветной металл все-таки…

...Затем выволокли женщин. Смотреть было и жалко и смешно. Лариска шла, гордо подняв окровавленное лицо, не прикрывая голое тело. Шла, как Космодемьянская на виселицу. Вторая, тихая Вероника, мельтешила руками, стараясь прикрыть то лицо в одном огромном сине-фиолетовом подтёке, то обнаженные груди и низ живота в живописных порванных трусиках. Затем малорослые монголы выволокли двух российских чудо-богатырей в кальсонах и наручниках...

- Убейте меня! - вдруг выкрикнула она так отчетливо и горестно, что задремавший было конвоир проснулся и удивленно уставился на поющую Лину Ивановну, коротко остриженную, с обиженными складками вдоль губ, не узнаваемую для тех, кто помнил ее на воле. И тут она взмахнула белыми крылышками и словно взлетела. И зал, набитый заключенными, облегченно вздохнул и разразился аплодисментами…

— Куда? — спросил, приоткрыв дверцу, шофёр. — К Косте Кузьминскому, — слабым голосом выдохнул Веня, и тут же бухнулся на сиденье рядом с шофёром. — Поскорее. Под слог «хер». — Знаю Костю, — сказал шофёр. И машина рванулась с места. Веня грустно смотрел в окно. — Ты-то сам кто будешь? — спросил его шофёр. — Ерофеев я. — Веня? — Точно. — Тот самый? «Москва — Петушки»? — Тот самый, — сказал Ерофеев. — Как же, читал! — сказал образованный шофёр. — Хорошо написано. Правильно. Мировая вещь. Наша, российская. Веня даже не удивился такой своей известности. — Похмелюга у меня! — грустно произнёс он...

Фрагмент из книги «Калейдоскоп моей памяти»

Рассказы и стихи К. Паустовского об Одессе

Наша Лыска успела провезти нас через Бобруйск под вечер предыдущего дня. Пешие беженцы, которых мы оставили позади со стариками, детьми и узлами, пройти это расстояние в один день не могли. Никоим образом. Сколько они прожили после этого?