История

Мыслю я именно книгами. Такой у меня способ мышления — мой, личный. Каждая моя книга — единое, целостное произведение, где всё абсолютно, что составляет этот организм, живой и сложный, это очередное свидетельство существования моего собственного мира, всё, что собрано воедино там, внутри, под обложкой, — взаимосвязано.

Взглянув на них, Алипий вновь обратился к келейнику: — А теперь, отец Корнилий, неси топор, головы рубить будем! Посланцы Хрущёва испугались. Они представляли власть, но она была где-то далеко, в Москве, а тут — фанатик-настоятель и преданные ему монахи.

Я рассказал о недавнем визите С.А. Герасимова. Тарковский незамедлительно высказался о неискренности этого человека: дескать, с трибуны говорит одно, а в кулуарах совсем другое. Не было границ моему удивлению — в течение всего общения с аудиторией АА свято следовал алгоритмам Сергея Аполлинарьевича.

Со временем я стал замечать, что Ильф и Петров как-то по-новому перестроили мою речь. А ведь это что-то сугубо внутреннее, с психикой связанное. Вектор моей иронии, построение фразы, тяга к парадоксальности в речи. И не только я один так говорю, многие и многие люди моего и более младшего возраста в речи, а стало быть, и психике, испытали влияние ильфизма.

Самойлова шальная пуля только задела, он дошёл до Германии — и стал «великим русским поэтом»… Сознают ли те, кто произносит эти сусальные формулы, что слово поэт никаких эпитетов перед собою не терпит? Любой эпитет снижает это слово. Русский поэт — меньше, чем поэт. Да-да, вы не ослышались: великий поэт — меньше, чем поэт: потому что слово великий — разменная монета в устах малых. А вот поэтом — просто поэтом — называют обычно тех, у кого этого титула не отнять.

...Когда же, наконец, у Николая II и императрицы Александры Фёдоровны родился в 1904 году сын Алексей, великий князь Михаил к своему удовольствию утратил права наследника престола. Есть воспоминание: когда Михаил узнал о рождении наследника, цесаревича Алексея, он радостно закричал своему адъютанту: «Шереметев! Шампанского! Я больше не наследник! Шампанского сюда!»

Несчастье постигло Нейгауза в ноябре 1942 года. Как немец, да ещё трижды отказавшийся эвакуироваться из Москвы, он был арестован, обвинён в том, что дожидался прихода фашистов, подвергнут пыткам (четыре вывода на расстрел), после чего подписал все пункты обвинения и ждал приговора. Всё это время Гилельс навещал семью арестованного....

Да, только очень великий художник мог нарисовать эту грандиозную картину человеческих жизней и судеб во дни той беспримерной схватки с фашизмом, собрать и переплести их, найти ту единственную правду той войны и того мира, которая непостижимым образом объяснила «внешне бессмысленную связь расколотых образов и световых пятен».

Подавляющее большинство красноармейцев (80%) составляли в то время вчерашние крестьяне. Этих людей советское государство в конце 1920-х – начале 1930-х годов лишило земли. Миллионы членов крестьянских семей были репрессированы и сосланы в Сибирь. Немудрено, что у красноармейцев-крестьян не было никакого настроения воевать за такое государство.

Изучение истории — в большой степени работа над ошибками. Я уверен, что сегодня, особенно сегодня, есть смысл вспомнить общую предвоенную ситуацию в Европе — весьма паршивую ситуацию, и попробовать понять, почему даже на общем плохом фоне Франция оказалась в совсем плохой.

Нельзя к происходившему в то время подходить с критериями сегодняшнего дня. Страшная Война с миллионами убитых окончилась считанные недели тому назад. Солдаты Еврейской Бригады не были тихими еврейскими мальчиками и джентльменами. Тихие еврейские мальчики остались в Польше и погибли в Катастрофе.

Даркей шалом представляет собой сильную форму modus vivendi либерализма — ряд принципов, побуждающих нас жить мирно с людьми, чьи убеждения и путь жизни несовместимы с нашими. Несмотря на глубокие различия, мы должны разделять общее гражданство и вносить свой вклад в благосостояние других общин.

Воплощаясь в творящемся времени, история как замысел Бога оставляет меты, в которых потомки, близкие, дальние, увидят знаки, знамения. Современник их не заметил, не увидел, не осознал. Не поверил ни слову, ни крику, ни поступку пророка.

В иудаизме перевод Торы на греческий язык явился плодом труда выдающихся учёных раввинов. Тем не менее, в Иерусалимском Талмуде этот перевод был признан большой бедой. Его неприятие было следствием убежденности, что «никакой перевод не покрывает все возможные смыслы первоначального текста. Неизбежно, что любой перевод — это интерпретация, он не может иметь абсолютного характера ибо то, что сказано на иврите, не тождественно сказанному на другом языке».

В Израиле нет религиозного принуждения. Есть светское принуждение. Возможно, это — не позиция широкой публики, но именно так харедим воспринимают вещи. Оглядываясь вокруг, они видят навязывание ценностей, которые они отвергают, поведения, которое их расстраивает, публичного дискурса, который они не разделяют.